Работы из архива

И вечность продолжается: булгаковские страницы к 135-летию Мастера

Комова Виктория ИгоревнаМинск, Республика Беларусь
конкурс "Булгаков: вечные страницы Мастера"
Комова Виктория Игоревна
Минск, Республика Беларусь

конкурс "Булгаков: вечные страницы Мастера"
Эссе на тему: И вечность продолжается:

булгаковские страницы к 135-летию Мастера

За окном вечер. Минск, Витебск, Москва или любой город – неважно. Зажигаются окна, и в каждом своя жизнь, своя драма, своя книга. Где-то там, в бесконечности этажей и судеб, может быть, тоже горит лампа с зеленым абажуром, и кто-то склоняется над рукописью, выводя строки, которые прочтут через сто лет. А может быть, просто пьет чай, глядя в темноту, и думает о том же, о чем думали всегда: о страхе, о любви, о том, что будет завтра. Булгаковские страницы – они именно об этом. О том, что не имеет даты.

В «Собачьем сердце» есть профессор, который слишком поверил в свою власть над природой. Есть пес, который стал человеком, но не стал им до конца. Есть Швондеры с их вечной уверенностью, что они знают, как правильно. И есть тот странный миг, когда понимаешь: граница между собакой и человеком тоньше, чем кажется. Между культурой и хамством – тоже. Между экспериментом и преступлением – иногда один неверный шаг.

«Роковые яйца» повествуют про красный луч, который несет жизнь и смерть одновременно. Открытие, которое нельзя было делать, или можно, но не так, или можно, но не тем, кто это сделал. А гады, ползущие на Москву, – они ведь не из яиц вылупились, они из человеческой безалаберности, из самоуверенности, из того самого «авось пронесет», которое всегда почему-то не проносит.

Или «Белая гвардия» – дом, который плывет сквозь историю, как корабль сквозь шторм. Елка, которую зажигают, хотя за окнами стреляют. Кремовые шторы, отделяющие от внешнего безумия тонкой, почти прозрачной тканью. И сны – Турбину снится город, которого уже нет, и полковнику Най-Турсу снится небо, в которое он ушел. А над всем этим – звезды, и им нет дела до того, кто сейчас в Киеве, красные или белые. И вдруг ловишь себя на мысли, что это все – не про Гражданскую войну. Это про любой разлом времен. Про то, как рушатся миры, а люди продолжают любить, бояться, надеяться, зажигать свет в окнах, даже если завтра этот свет могут погасить навсегда.

«Мастер и Маргарита» – это отдельная вселенная автора. Там столько всего, что каждый раз находишь что-то новое. То ли про Понтия Пилата, который две тысячи лет сидит в кресле и не может уснуть, потому что когда-то струсил. То ли про Мастера, который написал великую книгу и сжег ее, а она все равно воскресла. То ли про Маргариту, летящую над Арбатом и бьющую стекла в доме критика, – и в этом полете столько радости, столько освобождения, что понимаешь: она права, тысячу раз права, пусть даже это хулиганство и безумие. И Воланд со свитой – кто они? Карающая сила? Искусители? Просто наблюдатели, которым позволено чуть больше, чем людям? Или это мы сами, только со стороны?

Странное дело: чем дальше уходит время Булгакова, тем ближе становятся его книги. Может быть, потому что Шариковы не кончаются. Они просто меняют одежду, учатся новым словам, осваивают интернет, но суть их остается той же: отнять и поделить, уничтожить того, кто умнее, посадить в тюрьму того, кто не согласен. И Швондеры при них – вечные активисты, всегда готовые объяснить, что правильно, а что нет, всегда знающие, как надо жить. С другой стороны – Маргариты, которые любят так, что готовы на шабаш. Они не спрашивают, можно ли, а просто делают. Разбив окна, плачут над разбитой детской кроваткой, потому что жалость все равно сильнее мести. И Мастера, которые пишут в стол, потому что иначе не могут. Сжигают рукописи, а потом восстанавливают по памяти, потому что нельзя не восстановить. Или уходят в сумасшедший дом, потому что там тихо и можно не бояться.

А еще есть луна. Она у Булгакова всегда особенная. Заливает Ершалаим, московские переулки, подвал на Арбате, комнату профессора Преображенского. При ней все становится чуть прозрачнее, чуть призрачнее, чуть ближе к истине. Пилат при луне мучается, Маргарита при луне летает, Шарик при луне воет – но уже не по-собачьи, а по-человечески, страшно, надрывно.

И кажется иногда, что все эти истории – одна история. Про то, как тонка грань между человеком и зверем. Как легко предать и как трудно остаться верным. Как мало надо для катастрофы и как много – для спасения. Как свет в окне может значить больше, чем все программы партий. Как любовь оказывается сильнее страха, а трусость – страшнее любого преступления.

Страницы Булгакова... Они не дают готовых ответов. Они вообще не очень любят отвечать. Они скорее задают вопросы, которые каждый решает сам. Что в тебе перевесит – собачье или человеческое? Пойдешь за Пилатом или за Иешуа? Сожжешь рукопись или будешь писать дальше, зная, что не напечатают? Будешь мстить или простишь? Уплотнишься или будешь держать оборону? И нет правильных ответов. Есть только выбор. Каждый миг. Каждый день.

...За окном уже совсем темно. Где-то лает собака. Где-то хлопает дверь подъезда. Где-то женщина с желтыми цветами выходит навстречу своей судьбе. Где-то профессор в белом халате смотрит на пробирку и думает о том, что природа не прощает вмешательства. Где-то на Патриарших прудах разговаривают двое, и третий к ним присоединяется – странный, с тростью, с глазами разного цвета. Луна все так же льет свой свет на город, на дома, на страницы, раскрытые на столе. И можно закрыть книгу, погасить лампу, лечь спать. Но строчки останутся. Они никуда не денутся, будут ждать утра, чтобы снова зазвучать – для того, кто откроет и впустит их в себя. Рукописи не горят. Они просто ждут своего часа. Или своего читателя. Который поймет. Который услышит. Который, может быть, увидит в этой старой, почти вековой истории что-то про себя сегодняшнего.

Потому что страницы Мастера – они вечные. Не потому, что написаны навека, а потому, что написаны про то, что вечно в нас самих: про страх и любовь, про выбор и трусость, про свет в окне, про луну, про собачье сердце, которое вдруг начинает биться по-человечески, про человеческое, которое вдруг оказывается хуже собачьего.

И нет вывода. Потому что вывод каждый делает сам, или не делает, или откладывает на завтра. А завтра – новая страница. Новая луна. Новый Шариков, узнаваемый в толпе. Новая Маргарита, готовая лететь. Новый Мастер, пишущий в стол. Вечность продолжается…